Неточные совпадения
Кабанов. Я в Москву ездил, ты знаешь? На дорогу-то
маменька читала, читала мне наставления-то, а я как выехал, так загулял. Уж очень рад, что на волю-то вырвался. И всю
дорогу пил, и в Москве все пил, так это кучу, что нб-поди! Так, чтобы уж на целый год отгуляться. Ни разу про дом-то и не вспомнил. Да хоть бы и вспомнил-то, так мне бы и в ум не пришло, что тут делается. Слышал?
Потом помолчала, вижу, так она глубоко дышит: «Знаете, — говорит вдруг мне, —
маменька, кабы мы были грубые, то мы бы от него, может, по гордости нашей, и не приняли, а что мы теперь приняли, то тем самым только деликатность нашу доказали ему, что во всем ему доверяем, как почтенному седому человеку, не правда ли?» Я сначала не так поняла да говорю: «Почему, Оля, от благородного и богатого человека благодеяния не принять, коли он сверх того доброй души человек?» Нахмурилась она на меня: «Нет, говорит,
маменька, это не то, не благодеяние нужно, а „гуманность“ его, говорит,
дорога.
Как раз в это лето, в июле месяце, во время вакаций, случилось так, что
маменька с сынком отправились погостить на недельку в другой уезд, за семьдесят верст, к одной дальней родственнице, муж которой служил на станции железной
дороги (той самой, ближайшей от нашего города станции, с которой Иван Федорович Карамазов месяц спустя отправился в Москву).
А мужчина говорит, и этот мужчина Дмитрий Сергеич: «это все для нас еще пустяки, милая
маменька, Марья Алексевна! а настоящая-то важность вот у меня в кармане: вот, милая
маменька, посмотрите, бумажник, какой толстый и набит все одними 100–рублевыми бумажками, и этот бумажник я вам, мамаша, дарю, потому что и это для нас пустяки! а вот этого бумажника, который еще толще, милая
маменька, я вам не подарю, потому что в нем бумажек нет, а в нем все банковые билеты да векселя, и каждый билет и вексель
дороже стоит, чем весь бумажник, который я вам подарил, милая
маменька, Марья Алексевна!» — Умели вы, милый сын, Дмитрий Сергеич, составить счастье моей дочери и всего нашего семейства; только откуда же, милый сын, вы такое богатство получили?
Марья Петровна терпеть не могла, когда к ней лезли с нежностями, и даже целование руки считала хотя необходимою, но все-таки скучною формальностью; напротив того, Сенечка, казалось, только и спал и видел, как бы влепить мамаше безешку взасос, и шагу не мог ступить без того, чтобы не сказать:"Вы, милая
маменька", или:"Вы, добрый друг, моя
дорогая маменька".
Затем тотчас же обратилась к матери и продолжала: — А мы,
маменька, мимо усадьбы Иудушки Головлева проезжали — к нему маленькие Головлята приехали. Один черненький, другой беленький — преуморительные! Стоят около
дороги да посвистывают — скука у них, должно быть, адская! Черненький-то уж офицер, а беленький — штафирка отчаянный! Я,
маменька, в офицера-то апельсинной коркой бросила!
— Это я их, должно быть, в те поры простудил, как в первый холерный год рекрутов в губернию сдавать ездил, — рассказывал он. — Схватили их тогда наускори, сейчас же в кандалы нарядили — и айда в
дорогу! Я было за сапожишками домой побежал, а
маменька ваша, царство небесное, увидела в окошко да и поманила: это, мол, что еще за щеголь выискался — и в валенках будешь хорош! Ан тут, как на грех, оттепель да слякоть пошла — ну, и схватил, должно полагать.
Но Марья Петровна уже вскочила и выбежала из комнаты. Сенечка побрел к себе, уныло размышляя по
дороге, за что его наказал бог, что он ни под каким видом на
маменьку потрафить не может. Однако Марья Петровна скоро обдумалась и послала девку Палашку спросить"у этого, прости господи, черта", чего ему нужно. Палашка воротилась и доложила, что Семен Иваныч в баньку желают сходить.
— А покушать? отобедать-то на дорожку? Неужто ж ты думала, что дядя так тебя и отпустит! И ни-ни! и не думай! Этого и в заводе в Головлеве не бывало! Да маменька-покойница на глаза бы меня к себе не пустила, если б знала, что я родную племяннушку без хлеба-соли в
дорогу отпустил! И не думай этого! и не воображай!
… Одно письмо было с
дороги, другое из Женевы. Оно оканчивалось следующими строками: «Эта встреча, любезная
маменька, этот разговор потрясли меня, — и я, как уже писал вначале, решился возвратиться и начать службу по выборам. Завтра я еду отсюда, пробуду с месяц на берегах Рейна, оттуда — прямо в Тауроген, не останавливаясь… Германия мне страшно надоела. В Петербурге, в Москве я только повидаюсь с знакомыми и тотчас к вам, милая матушка, к вам в Белое Поле».
Он об этом сам рассказывает потом Кулигину: «На дорогу-то
маменька читала-читала мне наставления-то, а я как выехал, так загулял.
Да во что б ни стало, если ее сиятельство с своей
маменькой потащат Оленьку во Францию, так я выйду на большую
дорогу, как разбойник, и отобью у них мою племянницу и единственную наследницу всего моего имения.
Маменька же, хотя и не смели на глаза показываться батеньке, но, сидя в другой комнате, переговаривали их слова тихонько:"Десять рублей, великое дело! Кажется, своя утроба
дороже стоит".
Проводив такого почетного гостя, батенька должны были уконтентовать прочих, еще оставшихся и желающих показать свое усердие хлебосольному хозяину. Началось с того, чтобы"погладить
дорогу его ясновельможности". Потом благодарность за хлеб-соль и за угощение.
Маменька поднесли еще «ручковой», то есть из своих рук. Потом пошло провожание тем же порядком, как и пана полковника, до колясок, повозок, тележек, верховых лошадей и проч., и проч., и, наконец, все гости до единого разъехались.
Маменька сказали мне, что это"самовар, в нем-де греется вода, а из воды приготовляется напиток, называемый чай, который,"хотя и
дорог, бестия!"(так
маменька выразили), но как везде входит в употребление, то и они, чести ради рода нашего, завели его у себя, и Хиврю отдали в науку приготовлять чай, и она его мастерски готовит.
Жирно будет, так этакой
дорогой напиток да выливать!"Вот что разве сделать", — сказали
маменька и повеселели, что не пропадет чайная вода.
— Что вы, — говорю, —
маменька: зачем по сторонам, когда есть прямая
дорога. Я при дяде.
Ваничка. Ну, уж это дудки-с!.. Эта вещь
дорогая, — рублев пятьдесят стоит. (Надевает шапку, сворачивает ее набок и смотрится в зеркало.)А ведь славно,
маменька, точно какой турка.
Бальзаминов. Уж ты будь покойна, уж я все…
Маменька, что такое деньги? Прах! Нет их — так они
дороги; а теперь для меня что они значат? Ровно ничего.
Бальзаминов (садится). Так, раздумал,
маменька. У меня такая примета есть. И уж эта примета самая верная. Если ты идешь и задумал что-нибудь, и вдруг тебе встреча нехорошая: лучше воротись, а то ничего не будет. Если так идешь, без мысли, так еще можно продолжать
дорогу; а коли есть мысль — воротись.
Николай. Невозвратимо. Бесподобно. Но
маменька… Она чувствительностью не отличается, деликатностью также; для нее
дороже всего деньги, для нее нет выше преступления, как истратить лишние деньги, и она замолчала. Я ждал бури и уж заранее запасся терпением на двое суток; и вдруг, вместо обычной рацеи: «мот, пьяница, растащил дом» — я слышу мораль от посторонних, которым до меня дела нет. Чудеса какие-то!
— Небольшое, сударь; больше бы им надобно
маменьку свою жалеть. Сударушка приехала сюда в этакой мороз в одном старом салопишке, на ножках ботиночек не было, а валеные сапоги, как у мужичка; платье, что видите на ней, только и есть, к себе уж и не зовите лучше в гости: не в чем приехать. Не
дорогого бы стоило искупить все эти вещи, да, видно, и на то не хватило: на дело так нет у нас, а на пустяки тысячи кидают.
— Да почему же, chère cousine [
дорогая кузина (фр.).], — начал он горячее. — Здесь, в Москве, надо делаться купцом, строителем, банкиром, если папенька с
маменькой не припасли ренты.
В применении ко всякой другой девушке тогдашних дворянских семей все эти рассуждения графа были бы совершенно правильны — каждая из них была бы счастлива судьбою жены всемогущего Аракчеева, и недаром все
маменьки и дочки с злобным завистливым ропотом встретили весть о замужестве Наташи Хомутовой, но, увы, для этой последней, воспитанницы m-lle Дюран, было мало наружного блеска, материального довольства, возможности исполнения
дорогих капризов, ее стремления были иные, увы, неосуществимые.
— Тем
дороже для меня будет этот парк… — любезно произнес князь Сергей Сергеевич и, как заметили завистливые
маменьки бесцветных дочек, метнул на княжну Людмилу довольно выразительный взгляд.
Не одна
маменька, скажу низким слогом, старалась, как можно лучше, скрасить свой живой товар, чтобы сбыть его в такие
дорогие руки.